Личность одна, частей много
Часто в сессии я прошу клиента придумать образ какой-то своей части или чувства.
Например, тревога.
Она женского или мужского рода?
это предмет или человек?
Если как человек — что он говорит?
Какого цвета на нём одежда?
И вот клиент обнаруживает внутри себя часть со своими потребностями стилем поведения. Потом ещё одну. И ещё.
Вот внутренний ребёнок — он боится незнакомцев.
Вот сварливый дед, который ворчит, когда всё идёт не по плану.
Вот взрослый, который принимает решения.
Вот злой демон, когда всё ищет не так.
Вот человек с лопатой, тюкающий надзиратель.
Вот тот, кто за всем этим наблюдает.
Ого. Как становится тесновато.
И клиенты спрашивают:
«А это не шизофрения?»
«Я не сошёл с ума?»
«Это нормально, что во мне несколько личностей?»
Личность — одна.
Осколков может быть много.
Есть идентичности, которые мы осознаём: дочь, мать, работник. Мы представляем, как действуем в этих ролях, можем взять там ответственность и как-то себе помочь.
Но есть и другое.
Приходит, например, клиент с запросом прокрастинации:
«Я хочу многого достичь, но я лежу на диване».
Он не понимает, в чем причина внутреннего саботажа.
И вот в этом месте становится видно, что человек не замечает, как приходит в ту точку, в которой он уже оказался. А если не видно пути, как тут взять ответственность?
Тогда приходится разбираться: кто именно внутри меня это делает?
Это я. Но я какой?
И зачем?
Перлз называл такие места «дырами в личности».
Для меня это про участки, где человек теряет контакт с собой. Где хуже осознаёт свои чувства, потребности, импульсы, способности. Где как будто выпадает кусок самосознания.
И тогда то, что происходит внутри, становится трудно выдерживать и трудно присваивать.
Человек не замечает свою злость — и видит вокруг только давящих людей.
Не замечает свой страх — и объясняет всё обстоятельствами.
Не замечает свою усталость — и продолжает грузить себя ещё сильнее.
Не замечает, что уже давно не хочет, — и продолжает говорить «да».
То есть что-то важное в себе как будто становится чужим. Отчуждается. Проецируется наружу. Переживается не как «это происходит со мной», а как «это со мной делают».
Перлз писал, что такое проецирование защищает человека от встречи с собственным внутренним миром. Особенно там, где эта встреча связана с болью, тревогой, бессилием.
И тогда задача гештальт-терапии — не в том, чтобы убрать эти части.
Не в том, чтобы сделать человека «правильным».
А в том, чтобы помочь ему увидеть себя там, где он себя пока не видит.
Увидеть свою часть, которая сейчас невидима или плохо осознаётся.
Признать чувства, связанные с этой «дырой».
Постепенно вернуть себе то, что было отвергнуто, отщеплено, спроецировано.
Когда клиент начинает различать свои части, у него становится больше информации о себе. А значит — больше опоры.
Не в смысле, что внутренний конфликт исчезает.
А в смысле, что он перестаёт быть слепым.
Человек начинает замечать:
вот сейчас во мне говорит тот, кто боится;
вот тот, кто требует;
вот тот, кто всё время надзирает;
вот тот, кто хочет спрятаться;
а вот тот, кто правда может выбирать.
И из этого места уже легче брать ответственность. Не формально. Не через самонасилие. А по-настоящему — потому что ты лучше видишь, что именно с тобой происходит.
Подход Перлза вообще про это: у человека есть внутренние ресурсы для саморегуляции и самоисцеления. Но чтобы они начали работать, нужно встретиться с собой. Своими чувствами. Своими способами избегания. С тем, что внутри не хочется видеть.
Это не всегда приятно.
Иногда страшно.
Иногда стыдно.
Иногда очень больно.
Но именно это и возвращает целостность.
Не потому что все части вдруг становятся удобными.
А потому что человек всё меньше отрезан от самого себя.