Теоретическая, и несколько провакационная статья гештальт-терапевта Питера Филиппсона «ИИ ставит вопрос: что такое сознание и что такое терапия?» представляет собой не исследование эффективности ИИ, а философское и профессиональное эссе: автор использует появление языковых моделей, чтобы проверить, что именно происходит в психотерапии и зачем там нужен живой человек. 

Главная мысль статьи такая:

Если работа терапевта сводится к тому, чтобы внимательно слушать, отражать чувства, поддерживать, давать подходящие формулировки и следовать методике, то ИИ вполне может делать это не хуже человека — а иногда дешевле, стабильнее и доступнее.
Но автор не считает, что из этого следует смерть психотерапии. Он считает, что ИИ обнажает проблему самой профессии: многие терапевты настолько убрали себя из контакта, что стали выполнять функции, доступные машине.
Филиппсон сравнивает появление ИИ с появлением фотографии. Фотография не уничтожила живопись, но лишила художников монополии на точное изображение реальности. Художникам пришлось заново искать, в чём смысл искусства. Так же и терапевтам теперь придётся ответить: что мы даём клиенту такого, чего не может дать хорошо обученная программа?
По мнению автора, ИИ может убедительно изображать заинтересованность, эмпатию и личность, но у него нет собственного интереса к собеседнику. Он ничего не хочет, не раздражается, не рискует, не любит, не испытывает телесных ощущений и не вступает в отношения ради чего-либо. Он скорее является очень сложным зеркалом: возвращает человеку переработанные паттерны его собственных слов и накопленных текстов.
И здесь Филиппсон довольно жёстко критикует терапию, построенную преимущественно на эмпатическом отражении. Он спрашивает: человек развивается во встрече с другим человеком или во взаимодействии с зеркалом? Если терапевт только понимает, принимает и отражает, но не присутствует как отдельный субъект, клиент может не встретиться с реальным «другим» — с его отличиями, несогласием, неожиданностью и границами.
Особенно уязвимы перед ИИ, по его мнению, «мануализированные» подходы: терапия по протоколу, где известны последовательность действий, вопросы и техники. Машина прекрасно умеет применять инструкции. Автор даже допускает, что такие виды помощи будут всё чаще автоматизироваться и что в некоторых случаях при замене человека на ИИ действительно мало что потеряется.
Противоположностью этому он считает гештальт-терапию как совместное создание опыта между клиентом и терапевтом. Self здесь не является готовой внутренней сущностью, которую терапевт должен обнаружить и описать. Оно возникает в конкретной ситуации контакта — в том, что происходит между «я» и «ты».
Поэтому задача терапевта — не просто подтвердить уже известный клиенту рассказ о себе. Клиент обычно и приходит потому, что его привычные способы жить стали слишком предсказуемыми и ограничивающими. Терапия должна помогать человеку рискнуть сделать что-то новое и стать менее предсказуемым. А для этого и сам терапевт не может полностью действовать по заранее известному сценарию.
Автор объясняет это через метафору танца. Если терапевт подстроится под привычный танец клиента, всё будет комфортно, но нового не произойдёт. Если навяжет собственный танец — получится доминирование. Изменение возникает, когда оба готовы быть неловкими, ошибаться, наступать друг другу на ноги и вместе создавать танец, которого раньше не существовало.
Ещё одна важная идея — различие между отношениями «одной силы» и «двух сил». В отношениях одной силы кто-то один определяет происходящее. Причём терапевт может сохранять эту вертикаль и тогда, когда якобы «передаёт власть» клиенту: сам жест «я тебя наделяю силой» уже предполагает, что сила изначально находится у терапевта. В отношениях двух сил оба остаются отдельными, влиятельными участниками, способными выдерживать различия и открытый конфликт.
Итог Филиппсона довольно неудобный для профессии: ИИ заменит не всю терапию, а прежде всего ту её часть, которую терапевты сами превратили в алгоритм. Чтобы оставаться незаменимыми, недостаточно говорить, что у человека есть душа, а у машины её нет. Нужно уметь показать это в работе — быть живым, телесным, отдельным, заинтересованным и способным участвовать в непредсказуемой встрече.
В статье есть некий вызов: терапевт ценен не потому, что лучше понимает и правильнее отвечает, а потому, что вместе с клиентом создаёт реальные отношения, в которых обоим приходится встречаться с неизвестным.
При этом статья намеренно полемична: утверждение, что при замене протокольного или преимущественно эмпатического терапевта «ничего не потеряется», — позиция автора, а не доказанный научный вывод.